Сегодня, между прочим, 100 лет со дня рождения Майлза Дэвиса. Не особо поклонник его игры (особенно позднего периода), в основном слушаю из-за игравших с ним музыкантов - Колтрейна, Гарланда и др.
Из недр и-нета :
Майлз Дэвис сравним лишь с Луи Армстронгом. Но это две совершенно разные планеты. Сатчмо оставался верен блюзу и госпелс, играл стандарты, но отнюдь не стремился быть в авангарде джаза. Он был верен себе и верен Новому Орлеану. Майлз, наоборот, он шел вперед, в неизвестное, пробуя себя в новых жанрах, создавая самостоятельно новые жанры. Каждое его движение было освещено тем неожиданным пламенем, которое вспыхнуло на плите, когда ему было три года. Оно продолжало освещать его трудный противоречивый, полный боли и редких, часто искусственных, химических, радостей, путь.
Из книги "Майлз Дэвис. Автобиография":
«…Больше всего удовольствия мы получали от игры на джем-сейшн в Гарлеме с парнями нашего возраста. Я всегда был окружен музыкантами старше себя, которые могли меня чему-то научить. И вот теперь, в Нью-Йорке, я, наконец, нашел своих однолетков — с ними можно было и поучиться, и своим дерьмом похвастаться. До этого у меня было мало знакомых из молодых ребят. В музыке я их опережал, и у них не было ничего, что бы они могли мне дать. Обычно бывало наоборот. Ну, такой уж я человек — мне всегда подавай что-то невиданное и неслыханное. (…) Нью-Йорк в то время был не таким, как сейчас, — мы могли бродить по улицам и выискивать, где проходят джемы. К тому же в клубах, как ни в чем не бывало, сидели великие музыканты. В отличие от теперешнего времени, никто тогда не зазнавался только лишь оттого, что участвовал в джем-сейшн. Клубы находились совсем близко друг от друга — так было на 52-й улице, да и в Гарлеме — в «Лоррене», в клубе «Минтон’с» или в «Смолз Пэрэдайз» рядом с Седьмой авеню. Они не были разбросаны на большом расстоянии друг от друга, как сейчас. А нашей главной задачей было вписаться в музыкальный пейзаж. Мне кажется, сейчас такого уже нет. Я всегда любил искушать судьбу — как в музыке, так и, став старше, в личной жизни. Но в том далеком 1945 году я рисковал только в музыке. Макс Роуч в то время был таким же. Считалось, что каждый из нас пойдет по стопам знаменитостей: все говорили, что Макс будет новым Кенни Кларком, который в то время считался лучшим ударником-бопером; все звали его Клук. Меня прочили в преемники Диззи Гиллеспи. Не знаю, справедливо это или нет, но так говорили и музыканты, и публика, запавшая на бибоп. А критики меня все ругали: я думаю, в какой-то степени это было связано с моим поведением на сцене — я никогда не раскланивался с заискивающими «нигерскими» улыбочками и никогда никому не лизал задниц, в особенности критикам»...
...«Мое желание играть и создавать музыку сейчас гораздо сильнее, чем когда я начинал. Гораздо интенсивнее. Как проклятие. Господи, я начинаю сходить с ума, вспоминая забытую музыкальную тему. Это какое-то наваждение — я ложусь в постель, думая только о музыке, и просыпаюсь с мыслями о ней. Она всегда со мной. И я страшно рад, что она не покинула меня. На меня действительно снизошла благодать...»